Свет мой тихий

«... Спасибо тебе за твои дорогие письма, свет мой тихий. В субботу я поеду домой, при всяком положении — я больше не могу быть вдали от тебя».

А.С. Грин — жене. Сентябрь, 1929 года.

«У нас есть любовь — главное, что мы оба хотели от жизни. Остальное можно потерпеть или не иметь».

Н.Н. Грин — мужу. Сентябрь 1929 года.

Совсем другой воздух, чем тот, которым дышат слова признаний, вынесенных в эпиграф, хлынул однажды в мою комнату с приходом гостей. За окном вечер. Слабые, сквозь легкую дымку, звезды. Кипарисы покачиваются, закрывая одну звезду и обнажая другую, через стекло слышно: шумят уже по-осеннему.

Двое в расцвете возраста, люди не посторонние для меня, сидят напротив и объясняют по очереди, почему их семейная жизнь складывается так нестерпимо.

Дуэль была подчеркнуто честной. Без прямых выпадов, и голос не повышался, но, боже мой, среди губительных взаимопроникновений — где было приютиться бедному чувству! Возбуждаясь, они переставали быть справедливы друг к другу и уже сами не замечали этого.

Грин всегда был необычайно чуток к ласке, теплу, участию. Они вызывали у этого сумрачного человека слезы. Все, кто знал Грина, единогласно утверждают: даже самое незначительное проявление участия вызывало в нем такой прилив благодарности, что сразу было понятно, как ему недостает простого человеческого тепла.

Владимир Сандлер

Пытаюсь предположить, что их любовь как раз и прячется здесь, в напряженности духовного поединка, где нет равнодушия, и одному из них жизненно важно услышать, как и что скажет другой.

Когда говорил он, она слушала, вся, подобравшись и подстерегая неосторожное слово, как если бы кошка охотилась на воробьев: за каждой его оплошностью следовал словесный прыжок.

Когда говорила она, он глядел в сторону, и только что не дрожала кожа лица — так он был внутренне собран, и тоже не пропускал ни одного ее промаха. «Э, — подумал я, — да вам, ребята, пора уже разводиться».

Он [Грин] был высоко честен, строг и чопорен; не любил ни малейшей фамильярности, резко обрывал всякие попытки панибратства. Из-за подчеркнутой сдержанности и строгости на многих производил впечатление загадочное; уверен, что именно в этом корень ходивших о нем легенд.

Георгий Шенгели

Говорили о чем угодно: квартира, профессия, деньги, цены, обязанности, права.

Только любви не было в этом перечне. Не было — и все тут. Мало сказать — главного, не было того единственного, что одно только заслуживало разбора и обсуждения.

Не пьющие и не курящие, оба университетски образованные, они, казалось, понятия не имели о том, что жертвовать собой ради близкого, кого любишь, бывает счастьем; что к списку законов, отредактированных рассудком для житейского пользования, семейная жизнь прибавляет свои, неписаные, но непреложные.

В конце января 1921 года я пришла в комнату Александра Степановича... Введя меня в свое жилье, первым делом указал на портрет милой молодой женщины, висевший на стене: «Вот, Нина Николаевна, портрет моей первой жены Веры Павловны, про которую говорят, что я убил ее, за это был на каторге и бежал оттуда. Она же до днесь благополучно здравствует на Зверинской улице со своим мужем, инженером Калицким».

Н.Н. Грин

Казалось, какой-то естественный эгоизм и чрезмерное самолюбие, от ущемленности, что ли? — державно правили судьбой этих двоих.

Что было противопоставить их доводам?

Поскольку я как раз перечитывал нашего любимого Грина, то мог бы сослаться на отношения Ассоль и Грэя, Друда и Тави, Гарвея и Дэзи... Но это все романтизированные судьбы, каких не бывает в жизни, нашей, во всяком случае, — возразят мне и будут, пожалуй, правы.

Нина Николаевна Грин. Фото 1920-х годов

Тогда давайте поговорим о жизни, которая существовала на самом деле. О непридуманном чувстве двоих, — правда, людей не совсем обычных, зато в обстоятельствах куда более омрачающих душу, временами просто отчаянных в своей житейской неразрешимости.

Или сегодня это не вымышленное существование уже начисто лишено смысла? Для них, моих близких, и для дальних, кого не знаю?

А рассказ-то пойдет об Александре Степановиче Грине и жене его Нине Николаевне Грин.

Под рукой у меня пачка писем. Точнее сказать, копий (подлинники лежат в музее ЦГАЛИ), но это сейчас не важно. Для начала приведу некоторые общие данные, как если бы с любви снимали не копию, но анкету. Занятие не из приятных.

Для музы нет задачки муторнее,
чем постигать понятья эти.
Страстей и мыслей море внутреннее
не умещается в анкете.

О море — потом, а факты — вот они, налицо. А.С. Грин женат был вторично, с первой женой развелся. Н.Н. Грин тоже была замужем, это ее второй брак.

Далее. Александр Степанович пил. Одно время даже лечился от алкоголизма. И курил зверски, особенно во время работы над рукописью.

Объяснение разрыва, которое дает Вера Павловна в своих воспоминаниях, вряд ли справедливо. «Простенькая интеллигентка» забыла, что в один из трудных в материальном отношении моментов (а таковые у Грина бывали постоянно!) она ему сказала:

— Что тебе стоит, напиши бытовой роман, его напечатают где угодно, будут деньги, не надо будет вечно одалживать!

Вера Павловна по-своему была, конечно, права... Но это было бы изменой самому себе, чего Вера Павловна не понимала.

Владимир Сандлер

Нина Николаевна была плохой экономкой. Не умела сводить концы с концами, тратила больше, чем позволяли средства. Занимала деньги до следующего писательского гонорара, да не у кого-нибудь, а у подпольных ростовщиков, появившихся в Феодосии в годы нэпа. Проценты приходилось платить немалые. До восьмисот рублей в год пропадали бесследно.

Третьей в семье была мать Нины Николаевны, хлопотавшая по хозяйству.

Теперь некоторые пояснения. Свою первую жену Веру Павловну Грин не бросал. Разошлись они по ее настоянию, и она вскорости вышла замуж. Не вынесла гриновской тогдашней богемы, его отлучек, залезаний в долги. А сочинить («ты ж писатель!») какой-нибудь «прибыльный» бытовой роман Грин отказывался.

Вера Павловна оставалась дружна с Ниной Николаевной всю жизнь, они переписывались, в тяжелые для Гринов месяцы она, живя в Москве, помогала, когда могла, продуктовой посылкой. Вот проясняющее признание из письма Веры Павловны (25 апреля 1932 года):

Хочется немного рассказать о Нине Николаевне, так как она занимала большое место в жизни Александра Степановича. Это была красивая, умная, энергичная, уравновешенная, остроумная и жизнерадостная женщина. С первого дня знакомства она очаровала меня. Быстро у нас установились прекрасные отношения, беседовали мы часто и помногу...

Будучи прекрасной женой, другом, товарищем, Нина Николаевна делала его счастливым, и сама была счастлива. «Мне больше ничего не надо», — говорила она не один раз в своей жизни.

Мария Шемплинская

«...Передайте при случае А.С., милая Нина Николаевна, что мне очень жаль, что я ему написала однажды глупое и злое письмо в досаде на одну из его книг. Мне очень неприятно об этом вспоминать. Ведь, в сущности, я ничего не думала всерьез того, о чем тогда писала... А в том, что я была «не его тип» — разве можно обвинять! Мы были оба молоды, когда сходились, а кто знает сам себя в молодости?

Я же видела от А.С. много нежности, что и осталось теперь в воспоминании, когда все плохое отошло так далеко, что забылось. Много у него было поэтизации наших отношений, что я с благодарностью вспоминаю, а также, что нигде худо обо мне он не говорил».

Нина Николаевна первый раз вышла замуж почти девчонкой, муж погиб где-то под огнем гражданской войны.

Нельзя сказать, чтобы она сразу полюбила странного человека и не менее необычного писателя, сделавшего ей предложение в 1922 году, в тяжелое время всеобщей разрухи и неустройства. Вот ее впечатление от первой встречи с Александром Степановичем еще в конце 1917 года, в редакции газеты «Петроградское эхо».

Феодосийский железнодорожный вокзал. Фото 1919 года

«Он мне показался похожим на католического пастора — длинный, худой, в узком, черном с поднятым воротником пальто, в высокой, черной меховой шапке, с очень бледным, тоже узким лицом и узким, как мне тогда показалось, извилистым носом.

...Глаза имели чистое, серьезное и твердое выражение, а когда задумывался, становились, как мягкий коричневый бархат. И никогда ничего хитрого или двусмысленного во взгляде».

Связать свои судьбы? Жизнь за жизнь, никак не меньше и не иначе. После замужества Нина Николаевна повела борьбу с обстоятельствами. Она затеяла переезд из Петрограда в Феодосию, ссылаясь на свое нездоровье, заболевание легких (даже вступила с врачом в маленький заговор), но с единственной целью оторвать мужа от богемной компании. Грин тут же согласился на переезд. «Дело шло о здоровье любимого человека! Может быть, о самой жизни!»

Уезжали довольно-таки бестолково, с потерями. Отрывались не только от богемы, но и от литературных связей, о чем не думалось, от редакций, источников существования...

Феодосия. Фото 1930-х годов

Любовь никак не безоблачна, живи хоть в солнечной Феодосии. Набегали размолвки. Причины? Это неинтересно. Их довольно бывает в любой семье. Интересно то, как эти ссоры выглядели и как погашались. Вот одна их них. Жена в слезах; муж, выходя из дома, оставляет записку. Посмотрим, что в ней. Текст непростой с размышлениями.

«Нина, золотая моя, среди всяких волнений есть какой-то центр, подобный солнечному сплетению, — если в него попасть, — все вдруг делается парализовано. Как бы я хотел знать такой секрет.

Когда сожжешь письмо, например, оставшийся пепел поднимается и начинает летать с важным видом: «Я, мол, тут главный», — и никак не может осесть; а дело-то не в нем, а в словах, которые сгорели.

Мое и твое расстройство сегодня — это вот такой пепел. Не будем дуть на него».

И подпись: «Виноватый».

Феодосия. Городской сад. Фото 1930-х годов

Слезы тут же просохли, Нина Николаевна начинает во всем обвинять себя и бежит на набережную искать своего «Виноватого».

«...Когда я душевно отхожу от тебя, — признавалась Нина Николаевна в одном из поздних писем, — то это мне, может быть, страшнее, чем тебе, так как я знаю, что такой любви, какая у нас, когда нам хорошо — другой раз не может быть в жизни».

Да, ссоры ее страшили, и она умела их избегать. Грин не выносил никаких перестановок в его рабочей комнате, и тем более на столе, где писал. Уборка становилась проблемой.

Наработавшись, Грин уходил к морю, а жена тем временем спешила проветрить прокуренный кабинет. Вымыв полы, она снова разбрасывала (!) по полу собранные было окурки, чтобы все выглядело так же, как до уборки. Грин возвращался и продолжал работать.

Феодосия. Фото 1930-х годов

Всякий, кому придет в голову просмотреть вчерашние объявления, скажем, в «Курьере» (сегодня их почти нет — давать адрес побаиваются), отметит один и тот же повторяющийся мотив: «Я, такая-то, с моими достоинствами, познакомлюсь с мужчиной такого-то роста, — только чтобы обязательно без вредных привычек...»

Бедный Александр Степанович, попади он в другие руки! «Я своего алкоголика выгнала», — слышу голос на улице, и улица одобряет. Другой голос звучит еще жестче: «Я его посажу. Оформлю и посажу».

Вот оно, милосердие-то.

«Так ведь то Грин! — слышу в ответ на историю с окурками. — А мой? Натопчет, нашвыряет, и трогать не смей? Да я ему...»

Соглашаюсь, ее муж — он, наверно, не Грин; так и она тоже, сразу заметно, не то, что подруга Грина...

Несмотря на внешнюю замкнутость, дома у Гринов всегда было очень весело, много шуток и юмора. В моем восприятии Александр Степанович и Нина Николаевна — одно целое, неразделимы. Насколько я помню, они всегда были вместе. Александр Степанович даже из дома редко выходит один, они часто вдвоем гуляли.

Сейчас... я готов назвать человеческим подвигом то, как Нина Николаевна, очень обаятельная и красивая тогда женщина, сумела подладиться под довольно-таки сложный, своеобразный характер Грина — так дружно они жили!

Александр Шкарин

Тот в своем творческом экстазе надымит и намусорит, иначе он не привык — Нина Николаевна понимала. Понимала она, среди прочего, еще и другое. За ощущение радости от его книг, которое передается многим людям сегодня и останется другим поколениям, она терпит известные неудобства, в то время как он, в сущности, платит жизнью. И дело тут далеко не только во вреде от папирос...

Грин мрачнел. Неведомая болезнь давала о себе знать приступом боли. Однажды он сказал жене что-то резкое, уже в Старом Крыму, в присутствии домохозяйки. Тогда Нина Николаевна присела на садовую скамью и молча раскрыла книгу, — все это медленно, без демонстративного жеста, и готовая произойти вспышка тут же угасла.

«Денег нет, болезнь неизвестна, терзает, вещи распроданы за гроши и впереди — не знаем — что». (Из письма Н.Н. к Вере Павловне).

Мера любви обнаруживает себя в несчастье. Грин медленно угасал. Но не менее грозно, чем болезнь, над семьей нависло безденежье. Столичные издатели, еще старой нэпманской выучки, с оплатой не торопились. Перепиской с ними мало чего добьешься — выходило, что надо ехать, выбивать свои кровные. И Грин отправляется в дорогу. Один — иначе не получалось. Даты: конец сентября — начало декабря 1929 года.

Шуточная записка А.С. Грина к жене: «Сердце мое дорогое, ступай спать. Весь твой Саша. Лисс, улица Тави Тум, д. № 37». Феодосия, 1920-е годы. Фонды ФЛММГ

Перебираю письма за эти дни. В них любовь радирует о себе открытым текстом — больно читать. Выпишу несколько отрывков, как они есть, опустив только шутливо нежные прозвища, его и ее. Словечки эти для нашего уха все одно не звучат. Они отошли вместе с теми, кто их придумывал и произносил.

21 сентября, день расставания. На вокзале Грин вручает жене «Памятку» с просьбами. Среди многих — такие:

«Пиши каждый день».

«Будь осторожна с погодой и одеждой».

«Бойся примусов».

«Тяжелое не переносить, не переставлять».

«При затруднении с деньгами, с долгами — немедленно телеграфировать».

«Думать обо мне спокойно; не тревожиться, если один день не будет письма».

«Сам уезжаю, сердце оставляю...»

Мы были соседями. Нина Николаевна была очень интересной женщиной. Одевалась всегда со вкусом и скромно. Шила сама... Говорили, что Грин купил ей зеркало, в которое еще никто не смотрелся. Иногда она ему делала сюрприз: оклеит весь его кабинет такими картинами, где корабли...

Александр Степанович и Нина Николаевна очень любили прогулки. Ежедневно после обеда они шли гулять к морю, по городу. К Гринам почти никто не ходил.

Елизавета Сапожникова

Она: «Вот и первый день нашей разлуки подходит к концу. Сейчас 6 час и где ты едешь — я приблизительно знаю.

День без тебя пуст. Ведь кажется, что движешься для себя, а, когда ты уехал, вижу, что движусь для тебя, без тебя нет цели, желания что-нибудь делать».

«Так грустно было лечь — не передашь, как тягостно, когда ты не перекрещен, не поцелован, не укрыт».

Когда Александр Степанович был здоров, много ходил — и один, и с Ниной Николаевной. Иду как-то вечером, ночи у нас летом темные, смотрю: две фигуры, одна высокая, другая маленькая. Высокая маленькой что-то на небе показывает. Это Александр Степанович Нине Николаевне звезды рассказывал... Мы с ними хорошо познакомились, когда они переехали в домик на улице К. Либкнехта... Год был голодный, где для больного еду достать? Нина Николаевна — та из-под земли доставала. Все продала, только чтобы он ел. А он и есть уже не мог. Сердился, когда заставляли...

Дмитрий Панков

«...Живу тихо, как-то внутренне собранно в комок. Очень хочу письма от тебя. Тогда мне станет легче, так как буду получать уже каждый день. Позавчера только ты уехал, а минутами кажется, что прошли месяцы».

Он: «...Живи, дорогая, береги себя и спокойно жди меня. Я не задержусь не только лишний день, но и лишний час... Целую тебя, милое серьезное личико...»

«Позвонил в Федерацию, но за отсутствием бухгалтера, просили зайти завтра. Не знаю, есть ли, нет ли мне получения... Немного устал, но бодр и завтра начну все снова с утра».

Я имел счастье видеть Нину Николаевну и дружить с ней. Встреча произошла в 1962 году в Старом Крыму. Ей было тогда шестьдесят восемь лет. К этому времени уже отошли битвы за восстановление домика, но борьба за официальный статус дома-музея Грина все еще продолжалась. Нина Николаевна для своих лет выглядела хорошо, держалась бодро, руку пожимала энергично, крепко, приветливо... Во всем виде мало старческого, напротив, во всем присутствовал какой-то молодой, едва сдерживаемый азарт. Видно, что в юности была очень красивой...

Узнав, что хочу работать над большой прозой Грина, позволила пользоваться всеми ценными материалами, что были в доме и хранились в старинном сундуке. Я бывал в домике частым гостем... Когда узнала, что моя жена вынашивает ребенка, попросила, чтобы девочку назвали Ассолью. Так мы и поступили. Теперь Ассоль уже взрослая, уже успела родить сына Артура...

Николай Кобзев

«Пришлось ночевать (и буду) у Шенгели, которые с ангельской добротой приютили меня... Никакого тесного общения с кем бы то ни было, я иметь не буду, беречься буду, компании отрину».

«...О, сердце мое дорогое! Я, кажется, не выдержу и во вторник пущусь домой; может, и раньше... Только ради тебя я здесь...»

Примечательно, что письма эти совсем простые, ничего от литературы. Точно так же — бытом, заботами — общаются между собой люди самые обыкновенные, только бы посчастливилось им встретиться в перенаселенном мире, только бы узнать друг друга в череде мелькающих лиц.

Она: «Береги себя, бойся автомобилей и не горюй, если что не будет выходить. Не умрем, вывернемся как-нибудь. Очень жду от тебя первого письма».

«Голубчик мой ненаглядный, как подумаю, что едешь один, без крова в Москве, сердце разрывается за тебя.

...Прошли годы. Александр Степанович умер. Как в сказке, посмертно пришла к нему слава. Начали выходить в свет... его книги. Материальное положение наследницы авторских прав, Нины Николаевны, поправилось...

Вхожу в небольшой фруктовый сад, поднимаюсь по ступенькам, стучу в дверь... Я, не скрывая своего изумления, гляжу и гляжу на Нину Николаевну. Словно бы она и не она! Лицо, ничем не освещенное, потух блеск глаз, и улыбка какая-то прозаическая. Ни тени прежней женственности и кокетства...

Нина Николаевна спросила вдруг меня: «Мариша, вы, наверное, удивились, увидев меня такой?» Я не могла не признаться, что была поражена и даже очень. «Так вот, — продолжала Нина Николаевна, — я самая обычная женщина, ничего во мне особенного нет и не было, это все поэтическое воображение Александра Степановича. Меня такою сделала его любовь ко мне и моя любовь к нему».

Марина Новикова-Принц

Всех бы уничтожила, зачем нас так мучают. Милый ты мой любимый, крепкий друг, очень мне с тобой жить хорошо. Если бы не дрянь со стороны, как бы нам было светло! Пусть будет! Береги себя, ты один мой свет, радость и гордость».

Пределом отчаяния, — а в последних выбранных мною строках письма слышится уже отголосок ропота на судьбу, — взрывом отчаяния прозвучат несколько слов, записанных Ниной Николаевной позднее, в дневнике о ходе болезни: «Перелить мою кровь? Радий?»

Это уже после консилиума врачей и их смертного приговора больному: рак, далеко зашедший случай.

Давным-давно в Старом Крыму была пущена в обращение одна байка, не забытая и поныне. Когда ни приедешь, обязательно кто-то из населения повторит ее для тебя в одном из бытующих вариантов. Сводится все к тому, что жена Грина бросила больного мужа, и он умирал в полном одиночестве...

Странно. Есть домик-музей, где вам расскажут все, как было. Есть гриновский архив, есть письма, а неправда не отмирает. Ее живучесть в среде людей известного толка можно объяснить неразвитостью нравственного начала, когда прямо-таки томит жажда принизить как-нибудь высоту, до которой самому не дорасти и не докарабкаться.

Невозможно, конечно, застраховаться от клеветы. Источником чаще всего бывает зависть.

Главная Новости Обратная связь Ссылки

© 2019 Александр Грин.
При заимствовании информации с сайта ссылка на источник обязательна.
При разработки использовались мотивы живописи З.И. Филиппова.