Глава 7. Гранатовая брошь. Тема Зазеркалья. «Джесси и Моргиана». Начало коллективного романа «Большие пожары». Издательство «Мысль» предлагает печатать собрание сочинений

После северных столиц, их дождей и мокрого снега, Крым показался раем — светило солнце, было тепло, а море стояло зеркально-тихое, как летом.

Следующий после приезда Гринов день был днем рожденья Нины — двадцать третье октября. Утром она проснулась, разбуженная запахом роз: букет стоял на столике около постели. В кресле читал газету Александр Степанович. Он поднял голову, услышав, что Нина проснулась, ласково посмотрел:

— С днем рождения, Котофейчик.

После праздничного завтрака Грин сказал, что у него в городе дела и ушел. Не было его часа два. Нина стала тревожиться. Наконец, он пришел, веселый и оживленный. Зайдя к себе в кабинет, попросил:

— Ниночка, дай, пожалуйста, небольшой кусок белого шелка.

Нина поискала, принесла.

— Этого хватит?

Александр Степанович разостлал шелк под зажженной лампой и положил на него гранатовую брошь: три крупных камня светились глубоким красным цветом; их окружала филигранная старинная оправа.

— Сашенька, где ты нашел такую красоту?

Нина расцеловала его; очень довольный, он рассказал:

— Пошел я поискать тебе что-нибудь в городе. Ничего порядочного найти не смог. Один раз заглянул в наш брик-а-брак1 — ерунда какая-то выставлена, походил по другим лавкам, а на обратном пути снова заглянул. Стою у прилавка, подходит старушка, явно из бывших, и протягивает хозяину эту брошь. Тот грубо говорит: «Опять какую-то ерунду принесли!» Старушка молча повернулась и вышла. Я за ней, попросил показать. Понравилась — как раз для тебя. Спрашиваю, сколько она стоит. «Десять рублей — недорого?» — говорит старушка. Я дал ей двадцать. Она едва не расплакалась — это, оказывается, брошь ее покойной матери. Очень долго не хотелось ей расставаться, продавать чужим. Но теперь она спокойна — брошь попала в хорошие руки. Гранаты приносят любовь окружающих тому, кто их носит. Пускай тебя любят еще больше и крепче. Носи на здоровье.

«В тот вечер, — вспоминает Нина Николаевна, — Александр Степанович прочел мне очерк Лескова о пиропах (богемский гранат); он очень ценил Лескова, которого считал одним из лучших русских писателей. Я носила брошь более четверти века, ношу и сейчас. Всё потеряла, а она каким-то чудом уцелела, пройдя со мной сквозь войну, тюрьмы, лагеря, — и, прикасаясь к ней, я вспоминаю ясный, осенний день двадцать шестого года».

Настало то время, когда Грину особенно хорошо работалось — ветреные дни поздней осени. Шум моря был слышен в кабинете, где было тепло, а по вечерам плотно закрывались ставни, и чувство надежности и покоя усиливалось. Александр Степанович стал засиживаться за работой — возник замысел нового романа, который назывался «Зеркало и алмаз».

Несколько лет назад он прочел пьесу немецкого экспрессиониста Франца Верфеля «Человек из зеркала» — в переводе Зоргенфрея. Героя пьесы, Тамала, везде сопровождает его возникший из зеркала двойник, его худшее «я». В последнем действии Тамал, очищенный и обновленный, достигший духовного совершенства, преодолевший в себе «человека из зеркала», внезапно видит, что зеркало превращается в гигантское окно: «Отовсюду врывается ослепительный дневной свет. За окном — особый мир чарующих красок и очертаний в непрестанном движении. Для зрителя он означает как бы высшую реальность...»2 Впервые Зазеркалье, четвертое измерение, появляется у Грина в «Фанданго»: Александр Каур уходит в раму картины и попадает из голодного Петрограда в цветущий Зурбаган.

В новом романе Грина жили сестры Клермон — юная, добрая, прелестная Джесси и немолодая, безобразная Моргиана, которая ненавидела младшую сестру за всё, чем была обделена сама: красоту, непосредственность, свежесть, очарование юности. В преступлениях Моргианы ей помогает Речидал — человек, владеющий тайной проникновения в Зазеркалье. Писатель Тренган, переживший душевную драму, снимает на берегу моря обособленно стоящий дом. Его прежний жилец непонятным образом исчез, и комната его заперта. Хозяева не открывали ее, надеясь на возвращение Речидала. Тренган вечером, перед тем как лечь спать, испытывает беспокойство — ему нужно проникнуть в запертую комнату, хотя он понимает, что не вправе это делать.

«Приветствуя эту мысль, лег он в постель, погасил свет, натянул легкое одеяло и пролежал минуты две, приговорив себя честно и спокойно уснуть. По прошествии указанного срока он встал также решительно, как улегся, зажег свет, усмехнулся, собрал все ключи, какие имел, и приступил к таинственному замку. <...> Пробившись <...> минут пятнадцать, Тренган <...> совершенно бессмысленно толкнул дверь. <...> Дверь скрипнула и подалась внутрь, открыв полосу тьмы. <...> Было совсем тихо, лишь слышался треск жука, точившего где-то дубовую мебель, и, казалось, весь дом, смотря, что делает человек, нагнулся над ним. В комнате было темно, душно и пыльно, спертый воздух, перегретый в непроветренном помещении, напоминал положенную на лицо пыльную вату. Единственное, что сразу заметил Тренган, это — большое зеркало в рост человека, шириной с дверь. <...> Зеркало было освещено. Но освещению его в несоразмерной степени лишь десять свечей могли дать такой эффект. Тренган удивился еще более, когда, бросив на зеркало пораженный взгляд, увидел, что в нем отражена — поскольку он уже разобрался в обстановке — совершенно другая комната».3

Комната, отраженная в зеркале, принадлежала Джесси Клермон. Потрясенный Тренган видит, как входит девушка, смотрит на него из зеркала, не видя; она чем-то подавлена: «Она <...>, вздохнув, села на небольшой диван, задумчиво опустив на колени сложенные нервные руки».4 Так начинался роман «Джесси и Моргиана», который мог бы стать одним из лучших романов Грина.

Из издательства «Недра», где должны были в одном из альманахов напечатать «Фанданго», дружеские, невеселые письма посылал секретарь, Борис Константинович Леонтьев: «Вересаев крепко держится раз принятого решения, и я — хоть мой голос и маленький — я в восторге от Вашей вещи. Конечно, она несколько противоречит общему (честному, реальному, но немного скучному) тону "Недр"».5

Ситуация усложнялась. В конце ноября Леонтьев писал: «От Ангарского жду ответа по поводу «Фанданго». Рассказ давно уже у него (в Берлине). Это, может быть, не очень хорошо — послать Вашу рукопись без Вашего разрешения в такое путешествие. Но всё вышло — не знаю, писал ли Вам — из-за некоего политредактора Новицкого, человека малолитературного, которого Ангарский, не по своей воле, а по необходимости оставил для коммунистического присмотра за мной и Вересаевым. Вот этот политредактор, которому был предоставлен материал сборника, составленного под руководством Вик<ентия> Вик<ентиевича>, и возразил против Вашей "слишком фантастической" вещи. Поэтому мы, не желая все-таки отступать перед этой силой, принуждены были послать рассказ Ангарскому. <...> Питаю надежду, что все будет хорошо прежде всего хотя бы потому, что слово Вересаева много у нас значит. Вот Вам всё рассказал попросту, без всякой редакционной дипломатии, от которой мне (от своей же дипломатии) приходится часто страдать, как единственной ломовой лошадке "Недр".»6

Из журнала «Смена» пришли двадцатые — авторские — номера с рассказом Грина «Личный прием», чудовищно иллюстрированным. Александр Степанович не удержался и написал секретарю журнала, Борису Лунину: «Многоуважаемый Борис Владимирович! Благодарю за журнал. Рисунки отвратительны. Герой моего рассказа — какой-то жуткий конферансье из кабаре. Отчего у нас нет хороших иллюстраторов? Рисунки — три четверти успеха журнала. Смелые, тонкие, изящные и художественные рисунки. Нетути таких. Моя фамилия "А. Грип" совершенно точно напечатана. Но я ее хочу переменить на "А. Грин". <...> Ваш А.С. Грин (бывший "Грип"), 17 ноября 1926 года».7

Пришла телеграмма: «Ответ оплачен Феодосия Галерная 8 Грину просим прислать не позже десятого декабря первую начальную главу коллективного романа размер четверть листа желательно советской жизни день получения рукописи телеграфно переводим гонорар двести рублей телеграфируйте огонек = Кольцов».8

Двести рублей за четверть листа — неслыханно! Грин телеграфировал согласие. «Ждем начало романа привет =Кольцов»9 — обрадовано ответил «Огонек».

Первая глава романа «Большие пожары», порученная Грину, называлась «Странный вечер». Оба названия были предложены журналом и отклонены Грином. Роман был им назван «Мотылек медной иглы», а первая глава отослана без заглавия.

Поскольку Кольцов телеграфировал лишь о желательности романа из советской жизни, Грин не обратил на это внимания. Действие происходит в Лиссе, где по неизвестным причинам возникают пожары. Писалось легко, почти бездумно. К началу декабря глава была отослана, а гонорар незамедлительно получен. С такой же быстротой прислали корректуру. Просмотрев ее, Александр Степанович не узнал главу: действие происходило в советском городе Златогорске в первые годы нэпа. Архивариус Варвий Гизель был превращен в советского делопроизводителя Мигунова, школьный приятель Ваксельберг стал репортером местной газеты «Красное Златогорье» Берлогой. Были в корректуре допущены прямые нелепости вроде: «Здесь незамужнее сердце Ефросинии перебило Мигунова со строгостью самого революционного закона, которому он служил»; а кепка Берлоги неожиданно превращалась в мягкую шляпу.

Мигунов и Берлога идут по Златогорску. «Да, совершенно не узнать пустыря, — сказал Мигунов. — Строительство советское развивается».

Грин, не прикоснувшись к корректуре, отослал ее в «Огонек» вместе с письмом; он просил освободить его от участия в коллективном романе и обвинял «Огонек» в непорядочности.

Ответ пришел спешной почтой: «8 янв<аря>, 1927 г. Уважаемый Александр Степанович! Все изменения в Вашей главе коллективного романа официально сделаны мною. Несу за это полную ответственность и готов принять все кары — от наименования меня "темной личностью" до тюремного заключения, если оно будет мне присуждено. Однако, считаю необходимым указать причины, вызвавшие эти изменения.

Настоящая работа, организованная "Огоньком", является из ряда вон выходящей. <...> Первая глава романа в этом отношении особенно важна, так как она определяет собой всё остальное действие и связывает всех остальных 24 писателей-участников. Следовало ожидать, что ее придется подвергнуть наибольшим, может быть, коренным переделкам. Оказалось обратное. В Вашей, Александр Степанович, присланной издалека главе, сделаны наименьшие, сравнительно с другими главами, поправки. <...> Действие романа вне советской действительности, как это обнаружилось из обсуждения, затруднило бы выполнение вещи вплоть до полной неудачи.

Верю и надеюсь, Александр Степанович, что данные Вам объяснения удовлетворят Вас настолько, чтобы Вы не стали поднимать дальше войны, срывая этим осуществление дружной, осуществляемой 25-тью писателями работы. Нужно ли подчеркивать бесспорность того, что Ваше богатейшее, своеобразное литературно-художественное достоинство ни в какой мере не пострадало бы от тех вынужденных микроскопических поправок, какие сделаны в написанной Вами главе. С уважением М. Кольцов».10

Как его уговаривают, как льстят! К письму Кольцова была приложена записка: «Уважаемый Александр Степанович! Мы, участники коллективного романа, присоединяемся к письму Вам Михаила Ефимовича Кольцова, подтверждая, что в силу взаимного согласия разрешили произвести в написанных нами главах необходимые для общей стройности вещи поправки и изменения, и просим Вас в целях коллективной солидарности считать настоящим письмом вопрос исчерпанным. Ефим Зозуля, Лев Никулин, Сергей Буданцев, Алексей Свирский»,11

Грин понял, что его обошли; он написал Кольцову короткое письмо, в котором просил сообщить читателям «Огонька», что он был против переделок в своей главе. Кольцов в эпилоге это сделал: такая концовка вносила некую пикантность в окончание романа.

В двадцать пятой главе, завершающей коллективный роман, — произведение нехудожественное, запутанное и скучное, — автор ее, Кольцов, писал: «Целый ряд жалобщиков обращал внимание расследования на историю возникновения первого крупного пожара — в губернском суде, — определенно указывая на его вдохновителей. Запрошенный в связи с этим проживающий в Старом Крыму член профсоюза печатников Александр Степанович Грин письменно показал, что, хотя им, действительно, был учинен в первой главе романа пожар в суде, не его, Грина, вина в том, что пожар географически состоялся в советском городе Златогорске, а не в некоем безымянном городе за границей, как это было предложено в рукописи Грина».

Но эта глава была напечатана лишь через полгода, в 27-м номере журнала. А пока Грин с досадой перечитывал письма из «Огонька» и понимал, что его купили, обошли. Конечно, — думал он, — наивно было предположить, что двадцать четыре писателя-бытовика пойдут за ним в его Лисс.

Предлагая начать роман именно Грину, Кольцов мог поставить перед собой не одну, а несколько задач: мастер остросюжетной прозы, Грин одним своим именем должен был создать рекламу первому коллективному роману — и журналу. Вместе с тем это был тот метод воспитания писателей, оторванных от советской действительности, о котором говорилось в известном постановлении ЦК. Быть может, редактор «Огонька» с самыми добрыми намерениями хотел помочь Грину преодолеть барьер. Реакция Грина, несомненно, удивила и обескуражила Кольцова.

На вышедший в «ЗИФе» сборник «История одного убийства» критическая пресса отозвалась двумя рецензиями — Палея и Вайсброда. Статьи, различные по уровню, в чем-то совпадали: оба критика сочли, что первые, ранние рассказы Грина — это его последние рассказы.

«Конечно, Грин не знает жизни революционеров, — пишет А. Палей, обнаруживая полную неосведомленность о судьбе писателя. — Может быть, эти рассказы, написанные, в общем, литературно-грамотным языком, могли бы благополучно пройти в каком-нибудь эфемерном еженедельнике. Но решительно не стоило публиковать их в сборнике. Это невыгодно для их автора, у которого, хоть он никогда не стоял в первых рядах литературы, мы знали все-таки более сильные вещи. Забавная подробность. Когда-то Грин специализировался на рассказах и повестях, удачно имитировавших стиль особого рода переводных авантюрных произведений. В этой области он достигал большого совершенства...

В последних своих вещах Грин расстался с этим искусством, но оно глубоко въелось в него».12

«Творчество А.С. Грина, — пишет второй критик А. Вайсброд, — выходит за рамки обыденной приключенческой литературы. В его рассказах <...> определенно выявляются более или менее удачные попытки психологического анализа... <...> Язык произведений А.С. Грина отличается четкостью, ясностью и художественной выразительностью. <...> Следует отметить, что в его произведениях послереволюционного периода постепенно начинает сказываться революционно-авантюрный уклон. Но и в изображении революционных эпизодов автор напряженно отыскивает и выдвигает на первый план чисто индивидуальные моменты, не изображая массовых революционных движений и почти не проявляя социального подхода к изображаемым событиям. <...> В "Приказе по армии" живо и остроумно рассказан эпизод столкновения между французским и германским отрядами, который мирно разрешился под влиянием антимилитаристической пропаганды маленькой девочки Жанны Кароль».13

Статья А. Вайсброда — смесь литературной неискушенности со стилевыми штампами — чем-то всё же порадовала: после хулы Палея она звучала почти благожелательно. Правда, журнал «Книгоноша» выписывали только библиотеки, и то для внутреннего употребления.

Перед Новым годом «Прибой» прислал корректуру «Бегущей» и деньги — часть гонорара. «Очарованы, — пишет Нина Николаевна в заметках двадцать восьмого года. — Ждем через месяц книгу. И вдруг на наше благодарное письмо Слонимский отвечает телеграммой: "Роман запрещен гублитом хлопочем ждите". Это было как снег на голову».14

Грин не сразу собрался ответить — слишком болезненным был удар. «Дорогой Михаил Леонидович! — писал он Слонимскому. — Спасибо за извещение. Но меня интересует судьба книжки рассказов "Брак Августа Эсборна". Она тоже не прошла? Не поленитесь и ответьте на этот вопрос. И совершенно плените меня, если пришлете мне сверстанный экземпляр "Бегущей". Она напечатана? Если да, то хотя бы один экземпляр для меня лично. <...> Жму Вашу руку. А.С. Грин. 12 января 1927 года».15

Пророчество Горнфельда вспоминалось снова и снова.

Однажды в Отузах Грины поднимались вверх по каменистой тропе. Подъем был крут. Они остановились. Нина сказала:

— Как хорошо вдвоем.

— А ты не боишься остаться совсем вдвоем, Котофей?

— Ты о чем?

— Я часто вспоминаю слова Горнфельда. Он был прав — эпоха мчится мимо. Такой, как я есть, я ей не нужен. А другим быть не могу и не хочу. Мне горько и гордо. Ты не боишься?

— Я друг твой, Саша.

Третье издательство и два журнала отвергло книгу, которую Грин считал лучшим из всего, что он создал.

Пришло письмо от Нарбута. Грин взял его с чувством — сейчас начнутся очередные неприятности. Но содержание письма его озадачило:

«"ЗИФ" 11 января 1927 г. Многоуважаемый Александр Степанович! <...> "ЗИФ", несколько расширяя свою продукцию, старается решить вопрос о выпуске собрания Ваших сочинений (если Вы помните, у нас был разговор по сему поводу). Признавая в принципе приемлемость и желательность собрания Ваших сочинений, мы просим Вас, Александр Степанович, в возможно короткий срок прислать заказным следующие сведения: 1) Ваше согласие, 2) перечень Ваших произведений, 3) предполагаемую разбивку по томам, 4) самые книги или вырезки из журналов (кроме выпущенного "ЗИФом") и 5) Вашу подробную биографию с фотокарточкой или с указанием московской фотографии, произведшей снимок.

Если у Вас не окажется под рукой всех произведений — просьба сообщить, где — в Москве — можно их отыскать.

Условия покрытия гонорара — 300—500 рублей помесячно. Тираж — 10000.

В. Нарбут».16

Итак, разговор с Нарбутом был серьезным разговором, а не простой любезностью. Настораживало лишь то, что скупой издатель «ЗИФа» умалчивал о размерах оплаты за лист. Кроме того, помесячная оплата, предлагаемая Нарбутом, была делом ненадежным: слишком свежи воспоминания о муках, вынесенных прошлой весной. Ждать из бухгалтерии «ЗИФа» помесячных переводов — можно представить себе, во что бы это вылилось.

Грин написал Нарбуту, прося его уточнить условия договора. Вместе с тем, предложение «ЗИФа» от души обрадовало Гринов — после провала «Бегущей» в очередном издательстве перспектива выхода собрания сочинений казалась сказочной. Первым томом Александр Степанович решил пустить «Бегущую по волнам».

Пришел большой пакет из Питера — Покотилова прислала первые разысканные ею рассказы.

Молодежный журнал «Смена» — тот самый, в котором Грин фигурировал недавно как Трип» — просил прислать новый рассказ. «Рассказа от Вас нет, а мы его ждем. <...> Ждем и очень ждем»,17 — торопил секретарь журнала.

Грин ответил: «Уважаемый Борис Владимирович! Я отзывчив. Получив Ваше второе письмо, я, как мне бы не хотелось отрываться от работы, сажусь — писать Вам рассказ. Через неделю он будет у Вас. Название — "Слабость Даниэля Хортона". Ваш А.С. Грин. 7 февраля 1927 года. Феодосия».18

Именно в этот день, седьмого февраля, пришла телеграмма, которая стала событием в жизни Гринов: «Издательство мысль предлагает печатать собрание сочинений случае вашего согласия приезжайте переговоры Симферополь улица Серова 14 глобусу для Вольфсона».

Одним из частных питерских предприятий, возникших в годы нэпа, было издательство «Мысль»; его заведующий и хозяин, Лев Владимирович Вольфсон, в литературных кругах получил прозвище «Маленький Гиз»: по сходству с герцогом, по роду занятий, так как конкурировал с ГИЗом и потому, что старший его брат был членом правления ГИЗа.

Прочитав телеграмму несколько раз, Грин задумался:

— Предложения сыплются, как из рога изобилия. Не хватает третьего. Но вот «ЗИФ» молчит уже две недели. Так они и деньги будут присылать. Посмотрим, что предложит Вольфсон. Только сам я к нему не поеду — если это всерьез, пусть приезжает сюда.

Дали телеграмму, и Вольфсон приехал; плотный, живой, элегантный, бородка — клином, чем-то и впрямь напоминавший средневекового вельможу, он пленил Гринов. Условия договора были приемлемы: 100 р. за печатный лист опубликованного материала, 150 — за публикуемое впервые; тираж — 10 000. Все пятнадцать томов должны выйти до конца 1927 года. Книги издаются в твердых переплетах с хорошими иллюстрациями. Текст предваряется статьей Горнфельда или Левидова, биографией автора собрания и его портретом. До 15 марта Грин обязан представить в издательство список всех отобранных им произведений, распределив их по томам. Новые произведения им ни в какое издательство, кроме «Мысли», не передаются.

Автор получает аванс — три тысячи рублей, который выплачивается в течение трех месяцев.

«Внешне мы были спокойны, — вспоминает Нина Николаевна, — но внутри у нас всё дрожало. У нас уже дом и мы за границей».

Через несколько дней Александр Степанович получил третье предложение такого же рода от Московского товарищества писателей,19 организовавших кооперативное издательство.

— Я — как богатая невеста, — весело шутил Грин.

«Три издательства предлагали Александру Степановичу издать собрание сочинений в двадцать седьмом году», — с горечью потом вспоминала Нина Николаевна.

Вольфсон, уезжая, оставил вексель на тысячу рублей. Это позволило расплатиться с долгами. Вновь на душе было радостно и спокойно. Не пошла «Бегущая» — пойдет в Собрании. «Недра» вернули назад «Фанданго» — но и этот рассказ можно в Собрании напечатать.

Путешествия, собственный дом где-нибудь на побережье — всё теперь возможно и доступно.

Примечания

1. ...брик-а-брак... — Комиссионный магазин. (Примеч. автора).

2. ...высшую реальность...» — Верфель Ф. Человек из зеркала. М.; Пг.: ГИЗ, 1922. (Примеч. автора).

3. ...другая комната». — РГАЛИ. Ф. 127. Оп. 1. Ед. хр. 23.

4. ...на колени сложенные нервные руки». — Там же.

5. ...тону "Недр"». — РГАЛИ. Ф. 127. Оп. 1. Ед. хр. 121.

6. ...лошадке "Недр"». — Там же.

7. 1 7 ноября 1926 года». — Воспоминания об Александре Грине. С. 540, 541.

8. ...телеграфируйте огонек =Кольцов». — РГАЛИ. Ф. 127. Оп. 1. Ед. хр. 131.

9. ...привет =Кольцов»... — Там же.

10. С уважением М. Кольцов». — Там же.

11. ...Алексей Свирский». — Там же.

12. ...въелась в него». — Журн. «Печать и революция», 1926, № 7.

13. ...Жанны Кароль». — Журн. «Книгоноша», 1926, № 35.

14. ...снег на голову». — РГАЛИ. Ф.127.

15. А.С. Грин. 12 января 1927 года». — Воспоминания об Александре Грине. С. 540.

16. ...В. Нарбут». — РГАЛИ. Ф. 127. Оп. 1. Ед. хр. 102.

17. ...и очень ждем»... — Воспоминания об Александре Грине. С. 542.

18. 7 февраля 1927 года. Феодосия. — Там же.

19. ...Московского товарищества писателей... — Кооперативная издательская артель, в 1925—1934 гг.

Главная Новости Обратная связь Ссылки

© 2019 Александр Грин.
При заимствовании информации с сайта ссылка на источник обязательна.
При разработки использовались мотивы живописи З.И. Филиппова.